Николай Мясковский: военный, философ, автор 27 симфоний
Николай Яковлевич Мясковский — выдающийся советский композитор, которого часто называют «отцом советской симфонии». Автор 27 симфоний, он стал летописцем эпохи в музыке, отразив в своих произведениях трагические события Великой Отечественной войны, включая легендарную 22-ю симфонию «Симфонию-балладу о Великой Отечественной войне». Творчество Мясковского, сочетающее глубокую эмоциональность и интеллектуальную мощь, занимает уникальное место в истории русской и мировой музыкальной культуры.
Военный, ставший композитором
Николай Мясковский (1881–1950) пришёл в музыку поздно и совершенно нестандартным путём. По образованию он был военным инженером — учился в Петербургском военно-инженерном училище, дослужился до чина поручика сапёрных войск. Участвовал в Первой мировой войне: руководил инженерными работами и в тылу, и на передовой.
В консерваторию поступил тайно от военного начальства — и на вступительных экзаменах его принимали Римский-Корсаков, Глазунов и Лядов, все трое впоследствии ставшие его учителями.
Там же, в консерватории, произошла встреча, которая определила его творческую жизнь в не меньшей степени, чем музыка. Сергей Прокофьев был моложе на десять лет — но они сразу стали друзьями, и эта дружба продлилась больше сорока лет, до смерти Мясковского в 1950-м. Прокофьев называл его «НЯМуся» и «НЯМА», Мясковский отвечал «Серж» и «Прокоша». Антиподы по темпераменту, характеру и творческому методу — и при этом один из самых долгих творческих союзов в истории русской музыки. Прокофьев писал о нём: «В нём больше от философа — его музыка мудра, страстна, мрачна и самоуглублённа».
За жизнь Мясковский написал 27 симфоний — больше, чем Чайковский, Рахманинов и Прокофьев вместе взятые. Лауреат пяти Сталинских премий, доктор искусствоведения, профессор Московской консерватории. Среди его симфоний — лирико-трагические Вторая, Третья, Четвёртая и Пятая, монументальная Шестая, героико-драматическая Шестнадцатая, задумчиво-ностальгические Двадцать первая и Двадцать пятая. В 1938 году американский
дирижёр Фредерик Сток попросил Мясковского написать сочинение к 50-летию Чикагского симфонического оркестра — так появилась Двадцать первая симфония, которую сам автор назвал «Симфония-фантазия» и посвятил Стоку в знак благодарности. Всё это — фон, без которого трудно понять, что произошло в 1941 году.
В консерваторию поступил тайно от военного начальства — и на вступительных экзаменах его принимали Римский-Корсаков, Глазунов и Лядов, все трое впоследствии ставшие его учителями.
Там же, в консерватории, произошла встреча, которая определила его творческую жизнь в не меньшей степени, чем музыка. Сергей Прокофьев был моложе на десять лет — но они сразу стали друзьями, и эта дружба продлилась больше сорока лет, до смерти Мясковского в 1950-м. Прокофьев называл его «НЯМуся» и «НЯМА», Мясковский отвечал «Серж» и «Прокоша». Антиподы по темпераменту, характеру и творческому методу — и при этом один из самых долгих творческих союзов в истории русской музыки. Прокофьев писал о нём: «В нём больше от философа — его музыка мудра, страстна, мрачна и самоуглублённа».
За жизнь Мясковский написал 27 симфоний — больше, чем Чайковский, Рахманинов и Прокофьев вместе взятые. Лауреат пяти Сталинских премий, доктор искусствоведения, профессор Московской консерватории. Среди его симфоний — лирико-трагические Вторая, Третья, Четвёртая и Пятая, монументальная Шестая, героико-драматическая Шестнадцатая, задумчиво-ностальгические Двадцать первая и Двадцать пятая. В 1938 году американский
дирижёр Фредерик Сток попросил Мясковского написать сочинение к 50-летию Чикагского симфонического оркестра — так появилась Двадцать первая симфония, которую сам автор назвал «Симфония-фантазия» и посвятил Стоку в знак благодарности. Всё это — фон, без которого трудно понять, что произошло в 1941 году.
Эвакуация и 22-я симфония
Летом 1941 года Мясковский эвакуировался из Москвы — сначала в Нальчик, потом в Тбилиси. Меньше чем за три месяца он написал там 22-ю симфонию, единственное крупное сочинение в его каталоге, прямо посвящённое войне.
Симфония написана для струнного оркестра — без медных инструментов, без ударных. Выбор состава принципиален: медь и ударные — это маршевость, плакатность, обращение к массовой аудитории. Струнные — камерный разговор, почти интимный. В 1941-м, когда от советского искусства ждали мобилизующего высказывания, такое решение говорит само за себя.
Музыка мрачная, почти без просветов. Мясковский не выстраивал путь от тьмы к свету и не предлагал катарсис в финале. Симфония начинается тяжело и заканчивается так же. Это не малодушие и не пораженчество — это честность человека, который уже пережил одну мировую войну и знал, что она такое изнутри, из сапёрного окопа.
Когда с симфонией уже познакомились многие музыканты и слушатели, Николай Яковлевич написал И. В. Петрову, эвакуированному с оркестром в Башкирию: «Почему-то все считают, что на такую войну надо отзываться пушками и барабанами, между тем как в моем представлении это грандиозное и трагическое общественное явление, и конечно, на меня эта сторона гораздо
больше действует, чем возможность изображения каких-то частных подвигов и т. д. Симфонию свою я писал так, как мог писать человек, чувствующий всю глубочайшую трагедию совершающегося и верящий в конечную победу правды своего народа. Вот тема моей симфонии, а не баталии».
Критики приняли сочинение сдержанно, и понять их несложно. Параллельно существовала Седьмая Шостаковича — с нарастающим «эпизодом нашествия», с международной премьерой, с легендарным исполнением в блокадном Ленинграде 9 августа 1942 года. Рядом с этим масштабом 22-я выглядела камерной и безутешной. Именно поэтому она осталась в тени — и именно поэтому она интересна сегодня. Шостакович в Седьмой давал стране то, что ей было нужно. Мясковский в 22-й писал то, что чувствовал сам.
Разница между ними — не в мастерстве. Шостакович был моложе на двадцать лет, острее чувствовал публичный резонанс и умел работать на большую аудиторию. Мясковский к 1941-му был замкнутым, почти затворническим человеком — Прокофьев не случайно назвал его философом. Философы редко пишут для толпы.
Симфония написана для струнного оркестра — без медных инструментов, без ударных. Выбор состава принципиален: медь и ударные — это маршевость, плакатность, обращение к массовой аудитории. Струнные — камерный разговор, почти интимный. В 1941-м, когда от советского искусства ждали мобилизующего высказывания, такое решение говорит само за себя.
Музыка мрачная, почти без просветов. Мясковский не выстраивал путь от тьмы к свету и не предлагал катарсис в финале. Симфония начинается тяжело и заканчивается так же. Это не малодушие и не пораженчество — это честность человека, который уже пережил одну мировую войну и знал, что она такое изнутри, из сапёрного окопа.
Когда с симфонией уже познакомились многие музыканты и слушатели, Николай Яковлевич написал И. В. Петрову, эвакуированному с оркестром в Башкирию: «Почему-то все считают, что на такую войну надо отзываться пушками и барабанами, между тем как в моем представлении это грандиозное и трагическое общественное явление, и конечно, на меня эта сторона гораздо
больше действует, чем возможность изображения каких-то частных подвигов и т. д. Симфонию свою я писал так, как мог писать человек, чувствующий всю глубочайшую трагедию совершающегося и верящий в конечную победу правды своего народа. Вот тема моей симфонии, а не баталии».
Критики приняли сочинение сдержанно, и понять их несложно. Параллельно существовала Седьмая Шостаковича — с нарастающим «эпизодом нашествия», с международной премьерой, с легендарным исполнением в блокадном Ленинграде 9 августа 1942 года. Рядом с этим масштабом 22-я выглядела камерной и безутешной. Именно поэтому она осталась в тени — и именно поэтому она интересна сегодня. Шостакович в Седьмой давал стране то, что ей было нужно. Мясковский в 22-й писал то, что чувствовал сам.
Разница между ними — не в мастерстве. Шостакович был моложе на двадцать лет, острее чувствовал публичный резонанс и умел работать на большую аудиторию. Мясковский к 1941-му был замкнутым, почти затворническим человеком — Прокофьев не случайно назвал его философом. Философы редко пишут для толпы.
Николай Мясковский за работой. Создано при помощи нейросети
В 1943 году Мясковский вернулся в Москву и работал до самой смерти в 1950-м — написал ещё пять симфоний, в том числе последнюю, Двадцать седьмую. 22-я среди них стоит особняком — не как лучшая, а как самая точная по отношению к конкретному моменту. Сегодня симфония почти не исполняется и в стандартные концертные программы, посвящённые памяти войны, не входит. Возможно, именно потому, что в ней нет победного финала — а именно такой финал от военной музыки обычно и ждут.